Да, и если б я была Всевышним, я бы Хаусу не послала такого жестокого испытания - жить без ноги.

Проехали.

"...нас тоже будут любить и тоже забудут. Но и того довольно, что любовь была..."

Нет никакого после. Есть только сейчас.

Кира сонно вздыхает, я тоже уже почти соскальзываю в сон, но слышу ее слова, что она говорит во сне: «Я буду любить тебя любым». И щемящая нежность укрывает нас обоих.

Утром нас будет шум дождя. Это еще не те недельные затяжные осенние дожди, но довольно основательный ливень. За пределами кровати серо, сыро и холодно. И каждый из нас должен выбираться в эту серость, сырость и холод, чтобы слаще показалось возвращение. Иногда я спрашиваю себя – а зачем мне это? Может быть, плюнуть на все и махнуть на Гавайи? В вечный рай, вечного лета? Где нет детей, умирающих у тебя на глазах из-за того, что какой-то врач-идиот двенадцать месяцев назад не задал простого вопроса, нет пациентов, которым всем поголовно можно ставить диагноз - легкая дебильность в пределах вменяемости, а потом уже выяснить, что именно у мисс-как-ее-там болит сегодня?
Я часто задаю себе такие вопросы… Я и раньше мог себе позволить это, теперь же, с деньгами… Но… да, вот именно…
Тот кайф когда от тебя зависит чужая жизнь, миг когда под руками бьется еще живое сердце, осознание того, что именно от тебя зависит окрепнут эти слабые удары или затихнут навсегда – круче любого прихода… И чем сложнее выяснить причину, чем труднее – тем большее удовольствие я испытываю… Да, мы все в поисках удовольствий, и наплевать на то, что за них мы платим нашими жизнями…
Это и заставляет таскаться через дождь и холод в больницу… Но к вечеру нога болит так, что хочется выть.
Опять. Опять. Опять…
Гнев, бессилие заполняют меня. Сижу у себя и размышляю все ли я попробовал, что можно было… Из того, что реально может помочь.
Понимаю что да, да, ДА, черт возьми…
Думаю как доползти до машины, и стоит ли, меня беспокоит то, что я теперь теряю сознание от боли, хорошо, если дома, но за рулем… Плюс опять начнет болеть сердце.
Я могу ввести себе морфин. Блокатора нет, знаю, что даже крошечная доза даст такое облегчение… и ведь это только сейчас… Только сегодня, только когда ну совсем нет сил терпеть… Какое счастье, что я сейчас один, никто не лезет с вопросами, поражающими своей новизной: «Как дела?» или еще лучше: «Как себя чувствуете?»
Я встаю из кресла, тяжело опираясь на трость, прошибает холодный пот, с губ рвется крик, но были деньки и похуже. До двери Уилсона недалеко, и он еще там, знаю, он последнее время часто возится с бумагами по вечерам. Кажется, Лиза его бортанула так же как и меня. Ну и зря. Парочка была бы неплохая. Все это проходит краем сознания… я захожу в кабинет, почти без сил падаю на его диван.
– Опять? – спрашивает он.
Я киваю.
Он молчит некоторое время, потом касается рукой моей шеи.
– Пульс слишком частый.
– Я знаю.
– В скорую?
Я мотаю головой и говорю:
– В хирургию. Я хочу ампутировать ногу.
Если бы мне не было так плохо я бы насладился видом его отвисшей челюсти. Надеюсь, он не думает, что я пошутил?
– Это… довольно радикально, – говорит он…
– Я устал, – говорю я.
Если бы ты только знал КАК я устал, Уилсон. Если бы только кто-нибудь это знал.
– Подожди, подожди, Хаус, это надо хорошенько обдумать. Сейчас ты в состоянии, когда…
– Я подумал, – говорю я. – Только об этом и думал.
– Целый день? Очень долгий срок.
– Помоги дойти, а?
– ОК, я помогу, но не прямо же сейчас. Надо снять боль, еще раз все взвесить… Морфин…
– Нет!!! Никаких опиатов.
– Хорошо, что-то другое, наркоз… я не знаю, местное обезболивание…
– Ты поможешь или нет? – зло спрашиваю я.
Он затыкается и протягивает мне руку. Завтра так завтра, но я сделаю это. Я не могу позволить, чтобы мою жизнь определял кто-то другой, кроме меня. Или что-то. Пусть даже это что-то – моя нога.
– А фантомные боли? – спрашивает Уилсон ведя меня потихоньку к лифту. – Он них ты подумал?
Еще бы не подумал… Но шансы у меня есть. Намного выше тех, что есть сейчас – боль прикончит меня или я наложу на себя руки, или просто остановится сердце – это с вероятностью в сто процентов. А когда я буду точно знать, что болеть нечему…
Койку мне нашли быстро. Еще бы, попробовали бы не найти. Но хирургов нет, и да, разумеется никто не начнет операцию без пары других консультаций. Наверняка еще захотят, чтобы со мной побеседовал психиатр. Пусть беседует, после Хантера мне никто не страшен.
Местное обезболивание действует, я уже могу почти нормально дышать и точно засну. Это хорошо. Мне понадобятся все силы что есть, чтобы не передумать…
–Уилсон… – зову я. Мой друг тут же подходит, садится на стул. Он что, собрался тут просидеть всю ночь?
– Пожалуйста, – говорю я… – скажи Кире… ОК?
– Хочешь ей позвонить?
– Нет. Просто скажи.
Он кивает.
– И пусть не приходит. Потом, не сейчас…. Сделаешь?
– Она захочет прийти. Посидит с тобой.
– Нет, пожалуйста, сделай так как я прошу, не хочу чтобы она была здесь…
– Я скажу, но если она захочет приехать?
– Ты просто скажи, что это я просил. Иди отсюда, я спать хочу.

Уилсон.
Я вышел от него если не в шоке, то очень близко к тому. Черт, а все так хорошо шло… Какой же он скрытный тип, боль довела его до такого… а он целый день довольно бодро бродил по отделению, гонял свою команду и даже строил глазки Кадди. Все было как обычно…
Кадди…Ей тоже нужно сказать. Не знаю правильное он принял решение или нет… но он его принял. Возможно, это одно из самых трудных решений, что он когда-то принимал.

Когда он зашел в кабинет и рухнул на диван – с серым лицом, загнанным взглядом, просящий о помощи, у меня заныло сердце. Вот он предел, который ему не переступить. Лето без наркотиков. Всего-навсего одно лето. Смотреть на корчащегося от боли человека невыносимо тяжело, я готов был сам ввести ему морфин, как делал не раз, но то, что он сказал… Возможно это выход… Возможно все и обойдется. Миллионы людей используют протезы, и живут полноценной жизнью, не чувствуя себя ущемленными. По крайней мере так говорят в рекламных проспектах… и так кажется стороннему наблюдателю… Хотя я-то понимаю, как много сложностей может возникнуть – например управление машиной, любое раздевание, пляж, бассейн… А когда он там вообще был? Он не особо много и теряет… Секс? Видимо ему действительно здорово повезло… Что же эта зеленоглазая ирландка делает с ним, чем приворожила, да так, что он захотел жить? Любой ценой.
Но меня смущает сама операция – чертовски травматичная. Тяжелый наркоз… Я мотаю головой. Я хороню друга заранее? Сон согнал с его лица затравленное выражение, разгладил морщины, только руки вздрогнули пару раз, когда он глубже и глубже уходил в сон. Я потрепал его по плечу.
Я пессимист, да, верно… Я пессимист, а ты всегда был махровым эгоистом, я все время выполнял твои просьбы… Ты хочешь лишить свою Киру возможности попрощаться с тобой? Нет, я не выполню эту просьбу Хаус, я сделаю все, чтобы привести ее к тебе.

– Кадди? – утром следующего дня я заглядываю к ней.
– Он не передумал?
Я качаю головой.
– Понятно. Что ты думаешь?
– Шанс есть…
– Ты видел его рыжую?
О да, разумеется видел. Когда я заглянул туда, в палате царила полная идиллия.
Кира сидит рядом с кроватью, достает из папки рисунки, отдает ему, он долго рассматривает каждый лист, что-то говорит, возвращает ей, берет следующий, они улыбаются друг другу, все мирно и спокойно. Словно он не собрался в очередной раз рисковать жизнью.
– Им хорошо вместе, – говорит Лиза.
Я не отвечаю. Этому я научился у Хауса. Зачем озвучивать то, что и так ясно.
– Я, – голос Лизы дрожит, – не представляю, что буду делать если с ним что-нибудь случится.
Это означает – если он не перенесет операцию.
– Наркоз, потеря крови, послеоперационная реабилитация… – она перечисляет то, о чем я сам думал не раз. Думал о том, что может быть. Меня ужасает мысль, что я так спокойно об этому думаю, но я врач и я понимаю, что очень много чего может пойти не так…
– Кровь откажется свертываться, сердце остановиться, реакция на переливание крови… болевой шок… – продолжает Кадди эхом повторять мои мысли.
– Да… в его состоянии, с его историей болезни, это опасно.
– Он подписал отказ от героических усилий по спасению жизни. Ни DNR, конечно, но… и аннулировал твою доверенность. В курсе?
Я киваю. Он сам сказал мне: «Ничего личного, Уилсон». Хаус иногда становиться крайне серьезным, продумывает все до мелочей…
Она молчит, потом беспомощно спрашивает:
– Если он умрет – как мы будем жить без него?
– Нам придется научиться, – отвечаю я.

Хаус.
Так и знал, что нельзя ему это поручить. Ну, чем скажите на милость, мне она поможет? Только лишний раз расстроится. Ну чего там, операцию назначили только на завтра. Анализы, подготовка, разговоры…

Мне думается плакать будем в сентябре. Я еще сильно добрая была - вон авторы кина то Хауса в одиночку заперли, видимо в аккурат на период ломки. И никто рядом не посидел, по голове не погладил и не посочувствовал. Похоже особо и медикаментов ему не дали никаких, не заметно там в комнате было ничего из медицинского оборудования, не считатать же за него тазик...

Спасибо. То то я удивлялась - ну думаю ну все ж написала... ужОс короче получился, дико неудобно, людям кайф поломала, кусман заныкала... Хорошо хоть сама перечитать решила и обнаружила пропажу. Пардоньте граждане... Может кто из модеров исправит текст в финальном куске?
Ах, еще раз сорри...